Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

life

В медленном времени. Скончался выдающийся писатель и первый президент ПЕН-Центра Андрей Битов

Если попробовать описать, кем на самом деле был Битов, придется собрать длинную цепочку слов, ни одно из которых не будет ухватывать его целиком. Писатель, поэт, эссеист, путешественник, художник, президент ПЕН-Центра, вокалист и фронтмен “Пушкин-бенда” (в которым под складный вой мастеров фриджаза зачитывал черновики стихотворений Пушкина со всеми вариантами и разночтениями), мыслитель, нумеролог, отец и предтеча русского литературного постмодернизма, исследователь внутренней жизни империй, создатель “Новой Пушкинской премии”, автор идеи памятника Чижику-Пыжику на Фонтанке…
То, что Битов не совпадал ни с одним из этих слов, даже важнее, чем то, что каждое из них верно. Он вообще старался не совпадать, страшно злился любым попыткам запрячь его в те или иные партии. Многолетний собеседник Катя Варкан в одном из интервью вдруг спросила его, как он относится к часто поминаемым “либеральным ценностям”. В ответ Андрей Георгиевич разворчался: “Есть только одна либеральная ценность - уважение к другой личности. На любом уровне. Вот это я понимаю.
Дело в том, что личность не обязана себя доказывать. Она есть. Она может быть в каком угодно существе. И вот надо уважать эту личность. А мы уважаем только начальника. Либо за славу, либо за деньги, либо за власть”. 

Collapse )
me2

(no subject)

Александру Дельфинову и Диане Расулевой
(механически, голосом измождённого робота)

Бип-бип! Уступите лыжню!
Мы повернуть не в силах.
Два поэта в моей голове
захватили Центр Управленья Полётом
и всю эту пежню,
все свои отношенья
выясняют внутри.

Би-бип... Биполярное бипоэтическое расстройство,
одно расстройство,
на первый-второй постройся,
утрись, умойся.

Два, двое,
два поэта
ужасней вдвое,
поэт... поэтому
- никогда не дремлют
- друг у друга воруют рифмы
- занимаются заведомо занудными измышлениями
- романтически проклинают
- иронически окормляют
- днём и ночью
ненавидят всех прочих.

Би-бип, я луноход один,
бип-бип, и вдвое больше поэтов
бип-бип, передаю сигналы
несовершенного времени,
рассечённый
от самого темени до собственной тени

Би-бип. Бии-бип.
Бипоэтка бисексуалка склоняется к тирании свободы и кровавой победе стиха, освобождённого полностью.

Бип. Бипоэт,
Поклонник би-мувиз вполне непреклонных лет,
Нет растительности на лице
Непочтительность налицо,
Негр немного,
Не пылит дорога,
Не дорога
Ему ни рука, ни нога,
Лишь иногда
Срывается на "нет" или "да",
И вот тогда
он ставит и ставит
им градусники.

Бисова дочь, да и он бис сам
Расползлись по биполюсам
Полушария МОСХа
Видели ли Литфонда
Тайник в гробнице,
Порох в пороховнице?

Би-бип. Биполярочка и с ней биполярник.
Бип-бип. Бипоэты бегут поэтому.
Пото-му бе-гут, что мо-гут.
Бип. Бип. Сигнал слабеет.
Истощенье ваще.
Бип. Бипоэ-зи-я. Обычаи бипоэзийцев.
Бипоэтическое устройство.
Прошу, дай кислоты и воды,
Щёлочи и увы.
Бип-бип.
Бииии
life

А. и Д. (Б.)

Что, Мишенька, теснó в твоей землянке?
Гражданке N в кудрях склонять хихи
Теперь всё чаще. Этакой подлянки
Могли ли ожидать твои селянки,
Посудомойки били склянки и

Гусар сарай стихает. Околоток
Перестилает скатерти в гробах.
Твои сиротки завели сироток,
Чтоб под копирку плакали о них.

Спи, Мишенька, на солнечной полянке.
Слова однажды могут стать тихи.
Пора. Пускай другие обезьянки
Напишут нам свои свои стихи
life

Для "Библиотеки в школе" - X книг XXI века

Прекрасный журнал "Библиотека в школе" в лице его прекрасного главреда Оли Громовой попросил меня написать несколько слов про десять книг, появившихся в России в нынешнем столетии в оригинале или переводе.

Поместиться в цифру десять с любимыми книгами оказалось задачей мучительной и почти невыполнимой. За место под солнцем бились не только отдельные авторы, но целые жанры. Надо принять во внимание, что за коротенькое начало XXI века человечество уже написало существенно больше книжек, чем за плодовитые XIX и XX, так что отбор обитателей тесной полочки становится задачей более мучительной с каждым днем. Взываю к читателю о снисхождении.



  1. и все-таки - Гарри Поттер.

    Восьмитомник эдинбургской училки и матери-одиночки обрел на наших глазах все черты настоящего мифа и продолжает врастать в плоть современной культуры. Нельзя ни учиться в школе, ни преподавать, ни подойти близко, не зная этих паролей и отзывов.

    Время от времени мир охватывают такие читательские эпидемии, но часто бывает, что сами книги не стоят столь пристального внимания (из последних случаев - “Алхимик” Коэльо, милая бессмысленная поделка). Как же нам всем повезло с Гарри Поттером: это честная и глубокая книга, написанная в оригинале по-настоящему хорошо. С переводами повезло меньше, но зато можно подзубрить английский.


  2. Брайан Грин. Элегантная вселенная.

    Физики на протяжении последних трех-четырех столетий пытались свести воедино все знания о мире - и получалось это в разные эпохи по-разному. Причем чем больше физикам удавалось узнать про строение бытия, тем более противоречивым это знание становилось.

    Грин - один из тех, кто строит эту самую физическую Теорию Всего, и при этом берет на себя труд рассказывать о ней широкой публике. “Элегантная Вселенная” - не только исключительный по глубине рассказ о теории струн, но и лауреат Пулитцеровской премии, обычно достающейся публицистам и литераторам.


  3. Владимир Сорокин. Метель.

    Сорокин так долго упражнялся в демонтаже русской литературы, что, видимо, нашел в ней самую главную и неразложимую середину. “Метель” - то, что по-английски называют instant classic: книжка, немедленно вошедшая в классический канон литературы по факту появления. Ее место рядом со “Степью” Чехова и “Рассказами охотника” Тургенева.

    И то, что сюжетно это дикая фантасмагория с великанами и карликами из (не)далекого будущего генно-модифицированной России, ничего не меняет. Потому что за причудливым балаганом проступает что-то такое глубинное и истинное, о чем только волком выть в степи.


  4. Джонатан Франзен. Поправки.

    Видимо, мы присуствуем при появлении отдельного поджанра по имени “Большой американский роман”. Тут будет и “Щегол” Донны Тартт, и “Тони и Сьюзан” Остина Райта, и еще десяток имен и титулов, объединенных одним общим свойством авторского бесстрашия и немыслимой, почти вивисекторской пристальности взгляда, в остальном вполне любовного.

    Но “Поправки” даже на этом фоне для меня стоят наособицу - может быть, потому, что кроме сегодняшего прочтения проблемы отцов и детей, кроме изумительной лепки характеров, равно реалистической и гротескной, Франзен находит возможность говорить о жизни, которая была хорошей, а стала плохой, не только о свершениях, но и том, как принимать провалы. Очень своевременная книга!


  5. Сергей Нефедов. История России

    Поскольку споры об истории России не затихают вот уже лет триста, пополняясь скорее идеологическими штампами, чем точным знанием, Нефедова, не появись он сам, стоило бы выдумать: глубокий и бесстрашный ученый, обращающийся равно к западным и восточным источникам, понимающий движущие силы исторического процесса (и это скорее печь и стремя, чем княжья воля и духовная скрепа), а вместо нелепых споров о том, кто уже Россия, а кто еще нет, просто очерчивающий территорию и рассказывающий о том, что на ней происходило. Книга равно захватывающая и ошарашивающая.

    Верный признак хорошего исторического труда: Нефедов отвечает на множество постоянно звучащих вопросов - и оставляет читателя с еще большим числом вопросов наедине, но совсем, совсем других


  6. Нил Стивенсон. Анафем

    Стивенсон - это вроде Жюля Верна сегодня. С одной стороны, это легко читающаяся фантастика, с другой - невероятной глубины и серьезности рассуждение о ближнем будущем. Его предсказания об информационных технологиях и развитии государства уже сбываются тучными гроздями.

    Но “Анафем” - книжка особенная даже в библиографии Стивенсона: это рассуждение о рассуждении, книга о книге, научное высказывание о науке и вере. Начинается как Гарри Поттер, продолжается как “Война миров”, а в конце концов оказывается настоящим философсим трактатом. Сами эти кульбиты жанровой природы - уже чудо.

    Нельзя не порадоваться, что Стивенсону так повезло с переводчиком на русский: Екатерина Доброхотова-Майкова в этом цеху, вероятно, в первой тройке (это я так не позволил себе огульно заявить “лучше всех”).


  7. Евгений Водолазкин. Лавр.

    Вероятно, лучший роман, написанный к настоящему моменту в XXI веке на русском языке. Непонятно, что еще надо рассказывать после такой аттестации.

    Технически говоря, это роман о вечной любви. Но изумительно умный автор заставляет и себя, и героя пуститься в долгий изнурительный поиск смысла обоих слов: и “любовь” и “вечность”.

    Для того, чтобы поиск был результативней, в герои Водолазкин (в ученой своей ипостаси - специалист по древнерусской литературе) берет лекаря-травника из русского средневековья, века примерно XIII. И это тот редкий случай (кажется, единственный), когда за изображение этого периода в литературе не стыдно, а совсем наоборот.


  8. Кадзуо Исигуро. Не отпускай меня.

    Покуда писал, понял, что многие романы в этом списке по строгой классификации должны были бы попасть в не слишком любимый настоящими читателями разряд “фантастика”. Вот и Исигуро - британский писатель японского происхождения - пишет книжку формально фантастическую. Но здесь-то и проверяется качество писателя: получается просто рассказ ради рассказа, нанизывание фантастических деталей ради развлечения, или - как в этом случае - пронзительное повествование о судьбе и ограниченности человеческих возможностей, об изначальном трагизме существования смертного.


  9. Алексей Иванов. Сердце пармы и Золото бунта. Понимаю, что жульничаю, но разделить эти два исторических романа совершенно не понимаю как. Иванов написал нам совершенно новую Россию и в ней совершенно новых героев - подчиняющих своей и имперской воле дикие народы, мчащихся по бурным порогам горных рек верхом на грудах рудного железа.

    Оказалось, что в русской литературе (да и в русской истории) до сих пор торчит кровавым наконечником стрелы вопрос о соотношении свободы и воли. Не только той воли, “сила” которой позволяет совершать чудеса во имя московского царя, но и той, которой “век не видать”, которая входит в пушкинскую формулу особенного русского вместосчастия: “покой и воля”. Потому-то два никак не пересекающихся романа Иванова и выглядят дилогией, что оба они насквозь и сплошь об этой самой воле.


  10. Стивен Дабнер и Стивен Левитт. Фрикономика

    Фрикономика была просто газетной колонкой, а потом стала супербестселлером - и название, известное сотням тысяч читателей колонки, на русский решили никак не переводить. Это может ввести читателя в заблуждение: на самом деле Левитт и Дабнер говорят про статистку и корреляции в исследованиях, показывая, что при наличии большого количества разрозненных данных и мощных компьютеров, способных эти данные систематизировать и обобщать, можно делать странные, далеко идущие и исключительно полезные выводы из довольно мусорных на первый взгляд наблюдений. “Жизнь полна смысла!” - восклицают авторы. - “Но только мы его, как правило, не замечаем”.

    Эта книжка более всего принадлежит XXI веку. В столетии двадцатом человека старались загнать в массовое стойло (и это стоило нам миллионов жизней). XXI готов высчитать идеальные условия для стойла в высшей степени персонализированного. Понравится ли это нам, живущим, мы узнаем, к сожалению, совсем скоро.


Если бы еще хотя бы пяток пунктов! тут были бы и “Мутанты” Армана Мари Леруа, и восхитительный Оливер Сакс с рассказом о человеке, принявшем жену за шляпу, и Мариам Петросян, и Александр Чудаков, и “Священная книга оборотня”, и британские маги Сюзанны Кларк - но здесь я умолкаю, завершив дозволенные речи.
life

Зачем сказки?

В сентябре Фонд помощи хосписам "Вера" выпустит третью книгу "ради которой объединились все кого, объединить которых невозможно". Были писатели, были публицисты, были поэты - теперь сказочники. От Михаила Жванецкого до Владимира Любарова, от Людмилы Петрушевской до Ирины Ясиной, от Ренаты Литвиновой до Андрея Усачева, от Рождества Христа и Богородицы до псевдобуддийских ориенталий - все, что странно увидеть под одной обложкой и оттого еще интереснее. За каждым шмуцтитулом новый, невероятный поворот: разве не о таком путешествии мечтает настоящий читатель?
Мне выпала честь написать к сборнику предисловие. Вот оно


Зачем сказки?
Для начала: отнимите эту книжку у детей. Им с ней совершенно нечего делать.
То есть, конечно, мы все помним: сказки рассказывают детям. Сказки – это что-то такое, детское.
Это, может быть, и хорошо (Всё лучшее – детям!), но ужасно несправедливо.

Во-первых, несправедливо по отношению к сказочникам. Ни великий Андерсен, ни Эрнст Теодор Амадей Гофман, ни князь Владимир Федорович Одоевский не писали своих сказок для детей. Они надеялись, что взрослые люди, пожившие уже какое-то время и знающие, как устроена жизнь, войдут с ними вместе в сказочный мир – и посмотрят на свою жизнь со стороны.
Разве Гоголь сочинял свою "Страшную месть" для детей? Разве самая страшная сказка, когда-либо писанная по русски, была предназначена только для того, чтобы запугать до полусмерти каких-то неведомых крошек и заставить из погромче визжать, просыпаясь ночью? Ох, ну конечно же нет!

Но несправедливо это и по отношению к читателям. Разве взрослые менее детей достойны утешения? В тот момент, когда кажется, что жизнь победила нас окончательно, положила на обе лопатки и больше с нами ничего хорошего не случится, сказка позволяет выйти из этой жизни в какую-то совсем другую: иногда более справедливую, иногда более щедрую, иногда устроенную немножко подобрее, – и поверить всем сердцем, что правильно именно так. Что так может быть, а потому однажды так и будет.
Сказка – утешение. И для того, чтоб утешать ей хорошо бы касаться жизни. В книге, которую вы сейчас начнете читать, есть несколько сказок, которые будто бы и не сказки: истории вещей и людей, подсмотренные в настоящей жизни. Но в них столько хороших людей и надежного, устойчивого, не разрушающегося мироустройства, что авторы их совершенно справедливо узнали в этих чудесах приближение сказки.

Настоящие читатели, конечно, здесь спросят меня возмущенно: разве сказка должна приближаться к жизни? Разве мы любим читать только о тех, кто похож на нас? Разве страдания мохноногих хоббитов в диких горах и волшебных долинах мало трогают наши гладкие городские души? Разве Шахерезада напрасно рассказывала тысячу и одну ночь подряд озлобленному Шахрияру про джиннов и оборотней?
Конечно, нет. Но для того, чтобы утешила, чтобы дала сил жить такая сказка, требуется некоторое усилие. Сам читатель должен двинуться навстречу, отдать себя истории, сказке.
И по мере того, как все более сложным, все более причудливо выстроенным историям он научится позволят звучать, все более странные цветы научится выращивать внутри себя из писательского семечка, все более сильным читателем он будет становиться. Это занятие, быть может, на целую жизнь. И это уже задача не для детских силенок. Нет, слушать сказки – взрослое дело.

Напоследок расскажу вам нечто вроде сказки.
Авторам предисловий обычно не положено, но ведь мы с вами уже почти в сказке, значит, исполняются давние мечты. Ну и потом, меня отчасти извиняет то, что моя сказка будет основана на самых настоящих, подлинных событиях.

В стародавние времена в той части мира, которая сейчас считается Северной Европой, жили викинги. Ребята они были физически крепкие, грубые и малосимпатичные. О народах многое может рассказать их собственный рай: как они представляют себе всё самое хорошее? У одних в раю поют, у других много прохладной воды и вечно девственных ласковых красоток. У третьих в раю совсем-совсем ничего и больше нет никакого страдания. У викингов в раю горели костры, было много пива и вареной свинины; викинги там продолжали вечную нескончаемую попойку и немного дрались между собой, потому что больше никого в раю, как и положено, не было.
Когда у земных викингов, еще не отправившихся к котлам вечного пива, кончались деньги, зерно или свиньи, рабы или доспехи, они грузились в лодки и ехали к соседям отнимать всё у них. Такое вот устройство мира казалось им ужасно справедливым: ведь когда они выжигали прибрежные города соседей, отнимали у них все, угоняли в плен слабых, а сильных убивали - уже после этого они садились в кружок и поровну, по абсолютной справедливости делили всё награбленное между собой.
Каждому викингу доставалась равная доля награбленного. И только два человека всегда получали из общего котла двойную долю. Первого вы угадаете и сами: это был конунг, предводитель. Тот, кто командовал крепкими парнями с рыжими косами, тот, кто выбирал, какие города соседей будут сожжены и разграблены. Эти ребята всегда получают больше.
Но кто же второй? Вторым был скальд. В каждом походе у викингов обязательно был с собой сказочник и певец, который весь долгий путь от родного берега до места боя рассказывал и пел им сказки и древние сказания. А на обратном пути пел вместе с древними сказками рассказ о том, как они вот только что героически добыли богатой добычи.
И викинги, которых никто бы не заподозрил в особенной тонкости душевного устройства, заслушивались этих сказок, как дети. Блуждая в туманах под парусами или налегая на весла, они слушали этот голос, который вел их не по земле и воде, а по временам великих героев и в чистом пространстве сказочного всесилия.
А потом по доброй воле делились со сказочником добычей. Наверное, сказки очень любили – вот и чествовали сказочника.

Авторы этой книги, которых навряд ли можно было бы представить где-то вместе, тоже готовы рассказывать вам свои сказки и истории. Пусть рассказанное поможет вам двигаться своим путем. А вы уж, пожалуйста, почтите сказочника.
Хотя бы вниманием.
book

бананы и лавры

Есть такой старый анекдот про бананы. Мартышка там приходит к пальме и пытается стрясти банан. Пальма большая, бананы не стряхиваются. Вдруг внутренний голос (или дух места) тихонько начинает дуть мартышке в уши "Подумай! Мартышка, подумай!". Мартышка думает, поднимает палку, пуляет ею в крупную гроздь, сшибает несколько бананов и чрезвычайно довольная уходит по своим делам.
Следом за ней из тех же джунглей выходит прапорщик советской армии. Фантастичность приема, хоть и приемлемая в жанре анекдота, отчасти компенсировалась свежей памятью об участии советских военных консультантов во вьетнамском конфликте. Прапорщик подходит к пальме с той же целью стрясти банан. Прапорщик, как всегда, голоден. Банан не стрясается. Прапорщик трясет. Банан не падает. Внутренний голос начинает жужжать и у прапорщика в голове: "Подумай, прапор, подумай". Прапорщик трясет. Банан не падает. Голос жужжит. Прапор отирает злой пот со лба и отмахивается от духа: "Чо тут думать? Трясти надо!". И трясет.

Вспомнил я его вот почему. Поскольку русская литературная общественность постепенно открывает для себя роман "Лавр", ей приходится что-то делать с этим знанием. Книжка эта, как догадываются читавшие, не то, чтобы о 15 веке и его насельниках, а о том, что "времени нет" (эта мантра несколько раз впрямую повторяется в тексте). Но не в том смысле, какой вкладывают в это адепты академика Фоменки и вышивальщицы цветочными крестиками ("все-то времена одинаковые, ничо не меняется, только дурацкие письмена на декорациях"), а в прямо противоположном. Не постмодернистском, а в до-модерном, религиозном. Автор, как и его герой, соприсутствует со своим творцом в вечности (извините за некоторую рекурсию). Для того, чтобы слегка подтолкнуть читателя к этой идее, автор иногда размывает очертания того времени, в котором действует его герой. Сквозь него просвечивают другие времена, не смешиваясь, но проглядывая, как прозрачные масляные лессировки. То пластиковые бутылки протаят из-под снега в средневековом лесу, то юрод-прорицатель прострекочет казенной скороговоркой про Новгород в ХХ веке. Иногда у автора получается вдарить читателя прямо в лоб, иногда просто мельком перенастроить зрение, чтобы не вглядывался слишком пристально именно в XV русский век, который, кстати говоря, описан драгоценно, несравнимо. Но "Лавр" - не исторический роман, не Вальтер Скотт вовсе. Это роман взросления, обрушенный со всей его динамикой в статический мир жития - форма парадоксальная и невиданная. Святой жития не может взрослеть и страдать от своих врачебных ошибок, герой романа не может всем своим существованием являть модель для "строить жизнь с кого". Для того, чтобы этот гомункулюс зашевелился в реторте, автор вдыхает в него чистое лирическое дыхание.

Дико ли все это? а то не дико! мы же знаем, что такое роман: рассказанная история, желательно здесь и сейчас, повеселее, желательно про меня. А тут вдруг влезли мне внутрь и там моими же грехами и ошибками играются в своем таком холодном балагане.

Понятно, что читателю нелегко. Он находит пластиковую бутылку и начинает дико и недоверчиво озираться: где я? куда именно, скажите пожалуйста, вели нас терцины? это у нас тут что? кто декоратор, как фамилие? Лирическая тяга романа волочет его вперед и вперед, мимо бутылок и смертей, анахронизмов и подлинных рецептов травников, показывая все новое и новое, заставляя принять в свой внутренний мир это сплетенье подлинных вещей разных времен, увиденных из вечности. Вот еще миг - и откроется ему новый взгляд. Подумай, читатель, подумай. Прими все, что нашел. Не отторгай его как неумелое, но прими как нарочитое. Подумай, почему бы оно все в таком странном наборе могло здесь оказаться.

Но нет. Чо тут думать? Трястись надо! Давясь, на скоростях жрать букеровский список, осыпаясь крошками неувиденных замыслов и пропущенных деталей.

Ну, в добрый путь. Мы-то пойдем по своим делам с бананами. Дел еще много. А времени нет.
life

Новый ландшафт книжного мира.

тезисы к выступлению на III международном форуме по культурному наследию

Что такое книга? что объединяет под единым словом глиняные таблички Вавилона, свитки Египта и Палестины, телячьи кодексы Пергама и романы в мягкой обложке у выхода из метро?

Книга - во всех своих воплощениях - есть высшая для своего времени точка развития письменности. Письменность есть развитие и внешнее расширение (в маклюэновском смысле) памяти. Следовательно, книга - это память, возведенная в совершенную степень.

Мы живем в культуре, построенной на книге как расширенной памяти. Все аспекты культуры - построение национального и всемирного культурного канона, формирование религиозной идентичности (включая отрицание) в рамках мировых религий, развитие техники, военного дела, философия и наука - базируются на единой общей информационной технологии - книге.

Однако, именно сейчас в истории книги (и, следовательно, в истории памяти) возникли несколько переломных обстоятельств, которые в строгом научном смысле слова следовало бы называть кризисами, если бы можно было обойтись без наросших на этом слове трагических обертонов.

- Кризис технологический: бумага vs электронный носитель.
Не надо переоценивать эти обстоятельства, но не надо и недооценивать. Этот переход сродни тому, что происходило в момент перехода со свитка на кодекс или с рукописной на печатную книгу. Как правило, последствия для культуры были масштабными - к примеру, формирование колониальных империй стран Западной Европы стало возможным только потому, что здесь была усвоена гутенберговская технология наборной печати.

- Кризис информационный: конец дефицита vs ограниченность человека.
До 90-х годов ХХ века главная информационная стратегия любого мыслящего человека было накопление информации на физических носителях (артефакт этой эпохи - большие домашние библиотеки и фонотеки на виниловых пластинках). С начала сетевой эры скорость обобществления информации и легкость доступа к большим ее объемам настолько выросли, что самым узким местом этой дигитальной системы сделался аналоговый человек с его ограниченностью во времени и пространстве.

- Кризис письменности: библиотека vs youtube.
Резко упростившиеся и удешевившиеся технологии создания и распространения "видео-по-заказу" начинают откалывать большие фрагменты пространства накопления памяти у письменности. При этом многие технологии анализа, реферирования, верификации, возгонки знания, традиционные для работы с письменными источниками, в области консервированной устной памяти еще даже не намечены.

Эти три разноразмерных кризиса, совпавших во времени, создают и мгновенную усталость от перемен (которую давно обещал нам Тоффлер), и крушение лидеров прежнего рынка (АСТ, Топ-книга или Random House), и пространство новых возможностей.

Задача мыслящего сообщества - обратиться к третьему пункту этого перечисления. Оставив в стороне вечные русские вопросы "Кто виноват", "Кому выгодно" и "Кто пропиарился", сосредоточимся на вопросе "Что делать". Времени не очень много.
life

Вротмнебашню

По совету Тимура Аникина прочитал интерактивную книгу “Брандлькаст” Юрия Некрасова, выпущенную для айпедов ё-буржским JetStyle. Эротические приключения Муфты, Полботинка и Меховой Бороды в пересказе гр. Лотреамона.

Вся доступная интерактивность обильно использована в совершенно сюрреалистической манере “не пришей пизде рукав”.

Бывает же, простигосподи, и такое. Чудны дела твои.