?

Log in

No account? Create an account

effective · enabler

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
В сентябре Фонд помощи хосписам "Вера" выпустит третью книгу "ради которой объединились все кого, объединить которых невозможно". Были писатели, были публицисты, были поэты - теперь сказочники. От Михаила Жванецкого до Владимира Любарова, от Людмилы Петрушевской до Ирины Ясиной, от Ренаты Литвиновой до Андрея Усачева, от Рождества Христа и Богородицы до псевдобуддийских ориенталий - все, что странно увидеть под одной обложкой и оттого еще интереснее. За каждым шмуцтитулом новый, невероятный поворот: разве не о таком путешествии мечтает настоящий читатель?
Мне выпала честь написать к сборнику предисловие. Вот оно


Зачем сказки?
Для начала: отнимите эту книжку у детей. Им с ней совершенно нечего делать.
То есть, конечно, мы все помним: сказки рассказывают детям. Сказки – это что-то такое, детское.
Это, может быть, и хорошо (Всё лучшее – детям!), но ужасно несправедливо.

Во-первых, несправедливо по отношению к сказочникам. Ни великий Андерсен, ни Эрнст Теодор Амадей Гофман, ни князь Владимир Федорович Одоевский не писали своих сказок для детей. Они надеялись, что взрослые люди, пожившие уже какое-то время и знающие, как устроена жизнь, войдут с ними вместе в сказочный мир – и посмотрят на свою жизнь со стороны.
Разве Гоголь сочинял свою "Страшную месть" для детей? Разве самая страшная сказка, когда-либо писанная по русски, была предназначена только для того, чтобы запугать до полусмерти каких-то неведомых крошек и заставить из погромче визжать, просыпаясь ночью? Ох, ну конечно же нет!

Но несправедливо это и по отношению к читателям. Разве взрослые менее детей достойны утешения? В тот момент, когда кажется, что жизнь победила нас окончательно, положила на обе лопатки и больше с нами ничего хорошего не случится, сказка позволяет выйти из этой жизни в какую-то совсем другую: иногда более справедливую, иногда более щедрую, иногда устроенную немножко подобрее, – и поверить всем сердцем, что правильно именно так. Что так может быть, а потому однажды так и будет.
Сказка – утешение. И для того, чтоб утешать ей хорошо бы касаться жизни. В книге, которую вы сейчас начнете читать, есть несколько сказок, которые будто бы и не сказки: истории вещей и людей, подсмотренные в настоящей жизни. Но в них столько хороших людей и надежного, устойчивого, не разрушающегося мироустройства, что авторы их совершенно справедливо узнали в этих чудесах приближение сказки.

Настоящие читатели, конечно, здесь спросят меня возмущенно: разве сказка должна приближаться к жизни? Разве мы любим читать только о тех, кто похож на нас? Разве страдания мохноногих хоббитов в диких горах и волшебных долинах мало трогают наши гладкие городские души? Разве Шахерезада напрасно рассказывала тысячу и одну ночь подряд озлобленному Шахрияру про джиннов и оборотней?
Конечно, нет. Но для того, чтобы утешила, чтобы дала сил жить такая сказка, требуется некоторое усилие. Сам читатель должен двинуться навстречу, отдать себя истории, сказке.
И по мере того, как все более сложным, все более причудливо выстроенным историям он научится позволят звучать, все более странные цветы научится выращивать внутри себя из писательского семечка, все более сильным читателем он будет становиться. Это занятие, быть может, на целую жизнь. И это уже задача не для детских силенок. Нет, слушать сказки – взрослое дело.

Напоследок расскажу вам нечто вроде сказки.
Авторам предисловий обычно не положено, но ведь мы с вами уже почти в сказке, значит, исполняются давние мечты. Ну и потом, меня отчасти извиняет то, что моя сказка будет основана на самых настоящих, подлинных событиях.

В стародавние времена в той части мира, которая сейчас считается Северной Европой, жили викинги. Ребята они были физически крепкие, грубые и малосимпатичные. О народах многое может рассказать их собственный рай: как они представляют себе всё самое хорошее? У одних в раю поют, у других много прохладной воды и вечно девственных ласковых красоток. У третьих в раю совсем-совсем ничего и больше нет никакого страдания. У викингов в раю горели костры, было много пива и вареной свинины; викинги там продолжали вечную нескончаемую попойку и немного дрались между собой, потому что больше никого в раю, как и положено, не было.
Когда у земных викингов, еще не отправившихся к котлам вечного пива, кончались деньги, зерно или свиньи, рабы или доспехи, они грузились в лодки и ехали к соседям отнимать всё у них. Такое вот устройство мира казалось им ужасно справедливым: ведь когда они выжигали прибрежные города соседей, отнимали у них все, угоняли в плен слабых, а сильных убивали - уже после этого они садились в кружок и поровну, по абсолютной справедливости делили всё награбленное между собой.
Каждому викингу доставалась равная доля награбленного. И только два человека всегда получали из общего котла двойную долю. Первого вы угадаете и сами: это был конунг, предводитель. Тот, кто командовал крепкими парнями с рыжими косами, тот, кто выбирал, какие города соседей будут сожжены и разграблены. Эти ребята всегда получают больше.
Но кто же второй? Вторым был скальд. В каждом походе у викингов обязательно был с собой сказочник и певец, который весь долгий путь от родного берега до места боя рассказывал и пел им сказки и древние сказания. А на обратном пути пел вместе с древними сказками рассказ о том, как они вот только что героически добыли богатой добычи.
И викинги, которых никто бы не заподозрил в особенной тонкости душевного устройства, заслушивались этих сказок, как дети. Блуждая в туманах под парусами или налегая на весла, они слушали этот голос, который вел их не по земле и воде, а по временам великих героев и в чистом пространстве сказочного всесилия.
А потом по доброй воле делились со сказочником добычей. Наверное, сказки очень любили – вот и чествовали сказочника.

Авторы этой книги, которых навряд ли можно было бы представить где-то вместе, тоже готовы рассказывать вам свои сказки и истории. Пусть рассказанное поможет вам двигаться своим путем. А вы уж, пожалуйста, почтите сказочника.
Хотя бы вниманием.
* * *
Что случилось:
Более десяти лет назад мы с руководством Центрального дома художника придумали и создали Московский международный открытый книжный фестиваль. Все в нем было – победы, споры, ссоры, спецпроекты, яркие партнерства. Не было только денег от Министерства культуры (книжки в России - не культура, а коммуникации) и цензуры. Денег так и не появилось, а цензура, кажется, уже.

Вчера руководство ЦДХ и ряд кураторов получили из Министерства культуры предложение, от которого невозможно отказаться. Здесь подробности - по моему мнению, неприглядные.
У меня нет никаких претензий к руководителям крупного учреждения культуры, которые не смогли быстро и ясно ответить "нет" на это послание. Сотрудники минкульта, конечно, понимали, что у них много людей в заложниках, когда писали этот ультиматум.

Как соорганизатор и участник фестиваля, Институт книги поставлен в сложное положение. Участвовать нельзя, отменять участие за день до начала невозможно. После некоторого раздумья написал два таких текста

для Colta.ru:
Я вижу в этом документе грубое вмешательство в программную политику фестиваля. Фестиваля, к которому на протяжении всей его длинной и сложной истории Министерство культуры не имело никакого касательства — как в части производства смыслов, так и в части финансирования.
Абсурдно, что государственный орган отдает нам — команде фестиваля — распоряжения, опираясь при этом не на законы Российской Федерации, а на воображаемые министром и его заместителями «традиционные нравственные ценности». Очевидно, что мы принадлежим к разным традициям. Не вижу, какие из этого факта можно было бы сделать выводы, кроме его констатации.

Подобные методы регулирования недопустимы, и соглашаться с ними значит рубить опоры подлинной культуры. Участвовать в этом не хотелось бы.


в Центральный дом художника:
Коллеги,
обращаюсь в связи с попавшим в прессу письмом Министерства культуры РФ книжному фестивалю.

Я вижу в этом документе грубое вмешательство в программную политику фестиваля. Подобные методы регулирования недопустимы, и соглашаться с ними - значит рубить опоры подлинной культуры. Участвовать в этом не хотелось бы.

Если требование Министерства культуры будет удовлетворено, я настоятельно прошу удалить любые упоминания об Институте книги и обо мне лично как партнерах и участниках фестиваля из пресс-релизов, с сайта фестиваля, любой печатной и рекламной продукции, связанной с фестивалем.

У нас есть ряд неотменимых обязательств перед международными институциями и третьими лицами, которые мы по возможности выполним. Отказы от участия в программе, уже случившиеся и еще предстоящие, прошу считать обстоятельствами непреодолимой силы.

Александр Гаврилов,
Институт книги

​PS ​Пишу это письмо с большой горечью, понимая, в какую трудную и двусмысленную позицию мы все поставлены Минкультом. Но никак иначе сейчас поступить не могу.
Current Mood:
херовое
* * *
* * *

я помню злато и булат
в семнадцатом году
«моё!», «моё!» - и вот солдат
стреляет в какаду

лежит матрос обычно прав
с единорогом лев
едят худые тучных крав
печален их напев

варкается. былых шорьков
исполнен горний двач
ува-ува и милюков
барабардает прочь

а нынче погляди в окно
и злато, и булат
на том же месте как назло
всё то же «всё» кроят

в земле сырой лежит конвой
и караул устал
но у меня над головой
сколочен пьедестал

булат и злато во плоти
нас делят как пирог
О! если б их когда-нибудь
прогнали за порог

* * *
Это иногда просто. Сделать, чтобы стало лучше. Раньше было плохо, а потом раз - и не очень.
Вот смотрите: это Вика Олдырева. Маленькая, хорошенькая, видно, что мамина кукла. Ей сейчас 4 года. Живет в Тульской области.
Вика Олдырева
У Вики при рождении было небольшое красное пятнышко на скуле. Надеялись, что постепенно исчезнет.
А оно стало увеличиваться. Сейчас выглядит вот так уже
Вика Олдырева
Это умеют лечить, понимаете? Называется все это умными словами "мальформация кровеносных сосудов" и вполне лечится. Вику обследовали в Москве, решили, что это проще и правильнее всего лечить фототерапией - так не надо будет ничего резать, просто светить на эти неправильные сосуды специальным образом. Надо всего-то 230 тысяч рублей. Не нужно топтать железные сапоги, грызть железные хлеба, искать папоротников цвет - просто заплатить.
У мамы (которая сидит с Викой) и папы, который работает и кормит всю семью, этих денег нет.
А у нас с вами есть.

Знаете, что такое для девочки вот это багровое пятно на щеке? Можете себе это представить в школе? В институте? На первом свидании?
Можете на мгновение остановиться и вот это у себя в голове повернуть: было плохо, а стало хорошо. Могло быть мучительно - и не стало. Правда, хочется это уметь?

Русфонд, который мне прислал все викины документы (прописку, папину справку с места работы, результаты обследования, мамину страховку - в мельчайших подробностях) уже смог насобирать 77 тысяч - М.Видео поможет. Осталось 153. Сто пятьдесят три тысячи.
Вот тут страница Вики на сайте Русфонда (который вместе с жж устраивает "Эстафету помощи" и им за это спасибо большое), если нужно еще что-нибудь. Ну, или обращайтесь прямо ко мне, у меня тоже всякая информация собрана.

Как можно сделать лучше?
- Можно сделать пожертвование при помощи кредитной карты;
- Можно получить банковские реквизиты;
- Можно сделать пожертвование с мобильного телефона;
- Если вы не в России, то можно примерно вот это;
- И еще: Webmoney, Яндекс.Деньги, Смс-перевод, терминалы Киви и другие способы сделать, чтобы было хорошо. Это просто.

Я верю, что получится.
Кажется, в нынешнем жж это не очень принято, но в стары годы иногда просили - разнесите это по всем друзьям, расскажите, перепостьте. Поучаствуйте в чуде сами и позвольте другим. Вот, прошу.
Спасибо вам заранее.
* * *
* * *
В метро усталый, но наперекор напряженный парнишка с чингисханистым разрезом жестких глаз и в пацанской шапке-пидорке едет с седлом под локтем.
Так и вижу, как он оставляет лошадь у коновязи на конечной метро, расседлывает, шепчет на ухо по-монгольски "не скучай" и едет работать 2 через 2 поваром в суши-баре.
Потом возвращается, когда ей уже наскучивает трогать губами опустелую торбу, седлает сноровисто и споро, вскакивает в седло, ощущая, как ноги привычно охватывают покатые ее бока, прижимаются и щиколотками, и бёдрами; с диким гиканьем исчезает в жаркой пыли Северного Черта-Ново.
Diablo Nuovo.
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
по некоторой причине начал рыться в этимологических и прочих словарях про слово "сутулость".
понятно насчет "ость"и - это бешено производительный аффикс свойства. вялый - вялость, снулый - снулость. исходником для субстантивации всегда является именно прилагательное, схожие глагольные формы могут быть только источником каламбуров ("отстал" - "отсталость").
более или менее понятно про "су" - это забавный аффикс, означающий неформализованно неполное присутствие признака. супесь и суглинок - это природная смесь песка и глины в произвольных, но очевидно несимпатичных говорящему пропорциях. суржик - это смесь ржи с другими злаками (чаще пшеницей) - ни то, ни другое. сувор - мелкий воришка (в расширительном толковании вора, средневековом), недопреступник.
теперь попробуем понять, каков тулый.
словари предлагают (без анализа внутренней формы) соединить по корням сутулость с туловом (и более распространенным ныне туловищем). при этом само тулово есть вещь очень странная
корень "тул" фиксируется также в слове "тулья" (шляпы; собственно, часть, прикрывающая голову) и глаголе "тулить/притулить/притулиться". предположительное значение - прикрывать, прятать
из этого следует предполагать, что "тулово" - это "вместилище" (внутренних органов) . мне это кажется дико странным и анахронистичным. массовое представление о человеке как наборе анатомических препаратов никак нельзя отнести ранее XVIII столетия, а слово сформировалось существенно раньше (исконное? проверить бы). даже и средневековый человек в большой мере "тело без органов", а уж прежде того - и вовсе единая неделимая система, черный ящик.
интересное нашлось в энциклопедии "Слова о Полку Игореве": ТУЛ — колчан для стрел; упоминается в С. три раза: «А мои ти куряни свѣдоми къмети... пути имь вѣдоми, яругы имъ знаеми, луци у нихъ напряжени, тули отворени, сабли изъострени» (С. 8); «...сыпахуть ми тъщими тулы поганыхъ тльковинъ великый женчюгь на лоно» (С. 23); «Въ полѣ безводнѣ жаждею имь лучи съпряже, тугою имъ тули затче» (С. 39). Уже первые издатели во всех трех случаях верно перевели слово Т. как «колчан». Д. Н. Дубенский отметил, что Т. — слово слав., и произвел его от слова «тыл» («потому что носили его на спине»). Согласно Фасмеру, Т. восходит к праслав. форме *tulъ — по Брюкнеру, со значением «укрытие» (см.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. 4. С. 117—118).
Фасмер же указывает на родство (и исконную древность) с украинским и белорусским тулуб (позже "тулуп"). Видимо, важное значение - вместительность, полость.
Про тулого и его сутулость все-таки продолжает оставаться непонятным.
* * *
* * *
Что хорошо в писателях? что они способны придумывать метафоры, которые работают сами по себе, не требуя поддержки со стороны, скажем, здравого смысла или делового обихода. При этом, понятное дело, метафора может оправдывать примерно что угодно.
Вот, например, мужчина Бред Стоун написал книжку про Амазон и назначил себя главным в мире амазоноведом и бизосологом (это - вдруг кому-нибудь надо объяснять - от фамилии вождя, гендира и мажоритарного владельца Amazon.com Джеффа Бизоса).
Амазон сейчас шпыняют по всем фронтам: обрушиваются на него с разумными и неразумными судебными исками, стыдят в национальной и международной прессе, обвиняют то в демпинге, то в непомерной жадности. Если бы не ужас простого конспирологически одаренного американца перед всезнанием Гугла, империей зла был бы Амазон.
Ну и кем был бы мужчина Стоун, если бы не присоединился к своему возбужденному народу? Сердце его - не камень. Он выходит на трибуну конференции Digital Book World и говорит: Амазон, словно хищник, подкрадывается к бедным крошкам-издателям. Он выискивает средь них больную антилопу и вонзает в нее что попало. До чего доходит! некоторые издательства хотели бы вести себя по свински, но Амазон им не товарищ: убирает прямо-таки кнопку “купить”, пока не договорятся. А другим перестает оказывать бесплатную маркетинговую поддержку, и они валятся на колени, как подкошенные.
Слеза накатывает, хочется прям всех обнять бедных крошек и обжалеть с ног до головы.
Понятно, что в ближнем будущем анти-амазоновская ассоциация будет объединяться и крепчать. Очевидно, на Амазон уже вот-вот начнут всерьез натравливать государство (в его анти-монопольной или другой ипостаси). И так же очевидно, что если кто и набрасывает хотя бы приблизительные очертания книжного рынка завтрашнего дня - так это именно Амазон.
* * *
Село стоит
На правом берегу,
А кладбище -
На левом берегу.
И самый грустный всё же
И нелепый
Вот этот путь,
Венчающий борьбу
И всё на свете, -
С правого
На левый,
Среди цветов
В обыденном гробу...
* * *
* * *
Есть такой старый анекдот про бананы. Мартышка там приходит к пальме и пытается стрясти банан. Пальма большая, бананы не стряхиваются. Вдруг внутренний голос (или дух места) тихонько начинает дуть мартышке в уши "Подумай! Мартышка, подумай!". Мартышка думает, поднимает палку, пуляет ею в крупную гроздь, сшибает несколько бананов и чрезвычайно довольная уходит по своим делам.
Следом за ней из тех же джунглей выходит прапорщик советской армии. Фантастичность приема, хоть и приемлемая в жанре анекдота, отчасти компенсировалась свежей памятью об участии советских военных консультантов во вьетнамском конфликте. Прапорщик подходит к пальме с той же целью стрясти банан. Прапорщик, как всегда, голоден. Банан не стрясается. Прапорщик трясет. Банан не падает. Внутренний голос начинает жужжать и у прапорщика в голове: "Подумай, прапор, подумай". Прапорщик трясет. Банан не падает. Голос жужжит. Прапор отирает злой пот со лба и отмахивается от духа: "Чо тут думать? Трясти надо!". И трясет.

Вспомнил я его вот почему. Поскольку русская литературная общественность постепенно открывает для себя роман "Лавр", ей приходится что-то делать с этим знанием. Книжка эта, как догадываются читавшие, не то, чтобы о 15 веке и его насельниках, а о том, что "времени нет" (эта мантра несколько раз впрямую повторяется в тексте). Но не в том смысле, какой вкладывают в это адепты академика Фоменки и вышивальщицы цветочными крестиками ("все-то времена одинаковые, ничо не меняется, только дурацкие письмена на декорациях"), а в прямо противоположном. Не постмодернистском, а в до-модерном, религиозном. Автор, как и его герой, соприсутствует со своим творцом в вечности (извините за некоторую рекурсию). Для того, чтобы слегка подтолкнуть читателя к этой идее, автор иногда размывает очертания того времени, в котором действует его герой. Сквозь него просвечивают другие времена, не смешиваясь, но проглядывая, как прозрачные масляные лессировки. То пластиковые бутылки протаят из-под снега в средневековом лесу, то юрод-прорицатель прострекочет казенной скороговоркой про Новгород в ХХ веке. Иногда у автора получается вдарить читателя прямо в лоб, иногда просто мельком перенастроить зрение, чтобы не вглядывался слишком пристально именно в XV русский век, который, кстати говоря, описан драгоценно, несравнимо. Но "Лавр" - не исторический роман, не Вальтер Скотт вовсе. Это роман взросления, обрушенный со всей его динамикой в статический мир жития - форма парадоксальная и невиданная. Святой жития не может взрослеть и страдать от своих врачебных ошибок, герой романа не может всем своим существованием являть модель для "строить жизнь с кого". Для того, чтобы этот гомункулюс зашевелился в реторте, автор вдыхает в него чистое лирическое дыхание.

Дико ли все это? а то не дико! мы же знаем, что такое роман: рассказанная история, желательно здесь и сейчас, повеселее, желательно про меня. А тут вдруг влезли мне внутрь и там моими же грехами и ошибками играются в своем таком холодном балагане.

Понятно, что читателю нелегко. Он находит пластиковую бутылку и начинает дико и недоверчиво озираться: где я? куда именно, скажите пожалуйста, вели нас терцины? это у нас тут что? кто декоратор, как фамилие? Лирическая тяга романа волочет его вперед и вперед, мимо бутылок и смертей, анахронизмов и подлинных рецептов травников, показывая все новое и новое, заставляя принять в свой внутренний мир это сплетенье подлинных вещей разных времен, увиденных из вечности. Вот еще миг - и откроется ему новый взгляд. Подумай, читатель, подумай. Прими все, что нашел. Не отторгай его как неумелое, но прими как нарочитое. Подумай, почему бы оно все в таком странном наборе могло здесь оказаться.

Но нет. Чо тут думать? Трястись надо! Давясь, на скоростях жрать букеровский список, осыпаясь крошками неувиденных замыслов и пропущенных деталей.

Ну, в добрый путь. Мы-то пойдем по своим делам с бананами. Дел еще много. А времени нет.
* * *
* * *
вертебральную колонну
оттирая добела
Георгий Иванов

вы в дожде а мы во граде
пожеваем шоколаде
ты триктрак и бильбоке
фотоцарствуй на боке

мы паяли лиллевялли
мы паяльники помяли
море карри по колено
бу! в ратине на полено

пиу пиу папе пию
на сутану наступиу
и султану и султанке
поставляли суп на танке

осень-осень очень-очень
трансцендентно озабочен
я флакон одеколону
пью скрываясь за колонну
* * *
* * *
Оригинал взят у afranius в Про Академию -- "К оружью, граждане!"
Так. Хихи убрали? -- тогда продолжаю.
Ситуация-то -- серьезней некуда, и времени нам -- практически не отпущено. В нашем распоряжении, на всё про всё -- один выходной и один рабочий день, до 17-го числа.

Поступающая с вечера пятницы ко мне, как и многим из вас, внутриакадемская рассылка заставляет констатировать, что:
а) Путинское правительство собирается 17-го экстренно принять закон о т.н. "Реформе" Академии в самом разрушительном, первоначальном, варианте -- убрав даже косметические поправки.
б) Все двухмесячные переговоры между Правительством и Президиумом оказались дымовой завесой, а гарантии, публично данные Путиным Фортову 4-го сентября -- чистейшим враньем и разводиловом лохов.
в) Оргструктуры академического сообщества ("Конференция научных работников РАН" и т.п.), равно как профсоюзы, застигнуты врасплох и мямлят невнятицу -- вроде призывов подписывать очередные челобитные (цена каковым челобитным -- ясно какая).

Всвязи с этим я лично полагаю, что:
а) Возможности для переговоров с Правительством на данный момент исчерпаны (Президиум может их вести и дальше -- это его дело).
б) Если мы не совсем уж бараны, то необходимо НЕМЕДЛЯ начинать Кампанию Гражданского Неповиновения (NB: не путать с Массовыми Беспорядками!)
в) Первый шаг в такой Кампании гражданского неповиновения вполне очевиден: массовые НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЕ протесты 17-го у Госдумы -- по образцу тех, что весьма успешно провели 18.07. сторонники Навального.

Позволю себе повторить то, что я говорил при подготовке первого, июльского, митинга на Ленинском:
--------------------------
А теперь -- мои личные соображения.
Там сразу начались всякие слова насчет "согласовано -- не согласовано". Так вот: прошедшие полтора года показали с кристальной ясностью: любые _согласованные_ митинги, с любой численностью, властям абсолютно пофиг. "Манежка" -- действует, Болотная (после распития организаторами вискаря в Московской мэрии) -- нет.
Так что единственный реальный вариант -- эдакая академическая Манежка: вот взяли -- и вышли, сговорившись (ну хоть, к примеру, к Минобразу). Численность и лозунги особого значения не имеют, а важен именно факт гражданского неповиновения в точном смысле слова.
"Но есть нюанс" (с): выходя на такую "Манежку", надо быть готовым к серьезным последствиям для себя лично. Есть кураж ("Двадцать веков 250 лет глядят на нас с верхушек этих пирамид "Золотых Мозгов") -- "выходи на площадь" (с); нету -- сиди на попе ровно; всё иное -- от лукавого.
Я лично -- готов: "Дедушка старый, ему всё равно". Так что -- "Ну скомандуйте же им хоть что-нибудь, сэр! Ну, хотя бы -- "Прощайте, ребята!"
-------------------------

В общем, всё дело лишь за тем, чтоб кто-нибудь, по-настоящему авторитетный для научного сообщества (хоть из числа тех июльских академиков-отказников), поднял сейчас флажковый сигнал: "Командую флотом. Шмидт" -- и всё это может сделаться настолько неприятным для Путина с его Кооперативом "Озеро", что те предпочтут отыграть-таки назад.
Благо народ в Москве еще не остыл после выборов, и наш протест может начать разрастаться так, что мало ИМ не покажется.
Ну, а если мы даже в такой ситуации неспособны самоорганизоваться, путинско-ковальчуковское Агентство для нас -- самое то, что надо...

ПРОШУ СДЕЛАТЬ ПЕРЕПОСТ

В коменты прошу лишь тех, кому есть что сказать по делу, т.е. по организации протестов 16-17.
ТРОЛЛЕЙ И ФЛЕЙМЕРОВ БУДУ БАНИТЬ БЕСПОЩАДНО.
* * *
Умер Саша Ройфе. Слов у меня по этому поводу как-то, кажется, нет. Мы с ним много работали вместе. Про него уже пишут (и еще напишут), как он любил книги вообще и фантастику в целом. И это правда, это было очень важно для него. Но для меня это в первую очередь был человек исключительной верности и надежности - а внутри, не напоказ, очень ранимый и хрупкий.
Какая-то дырка в бытии. И из нее холодно.
* * *
* * *
Дорогой Пончик,
мне очень понравилась твоя книга - не вся, правда.
<...>
"Человеку, наделенному воображением и нравственным чувством, трудно было найти свое место в обществе" (в старой России) (с. 46). Ответь мне, пожалуйста, где и когда такому человеку легко было найти свое место в обществе?
<...>
Тебя, вероятно, позабавит, что я назвал новую бабочку vandeleuri в честь Ванделера (он же Степлтон), злодея-энтомолога из ["Собаки Баскервилей"]. А именно Luperina belylae Vand.
<...>
Дорогой Пончик,
над некоторыми из них обнаружились маленькие алые вишенки - абсцессы - и мужчина в белом выглядел довольным, когда они были удалены вместе с малиновыми зубами. Язык у меня сейчас как человек, который пришел домой, а там одни голые стены. Вставная челюсть будет готова только на следующей неделе - и теперь я оральный инвалид.
(неделю спустя)
Я теперь орально вооружен превосходно клацающей вставной челюстью!

и еще 470 страниц прекрасных образцов упоительных словесных выкрутасов
Дорогой Пончик. Дорогой Володя. Владимир Набоков - Эдмунд Уилсон. Переписка 1940-1971. - М.: КоЛибри, 2013
спрашивайте во всех книготорговых предприятиях!
* * *
Благодаря любезному приглашению яснополянского музея, участвую в коллективном проекте, где всякие вокругкулинарные люди комментируют книгу рецептов С.А.Толстой. Кто про что, а моим сознанием овладел рецепт, демонстрирующий не только усадебную кухню (в целом далекую от роскоши), но и яркое литературное чувство молодой жены писателя.

12. Селедка с телятиной

Взять остывшую телятину, отделить ее от костей, взять две селедки вымоченные и положить их с телятиной, снявши с них кожу и выбрав кости. Все это изрубить мелко. Протереть сквозь решето вареного картофеля и взять его вполовину против телятины и чайную чашку сухарей, мелко толченных, да изрубленную луковицу. Все это вместе перемешать и порубить еще немного, чтобы сделалось тесто. Потом вылить в это тесто чашку чайную сливок, пять сырых яиц и две ложки масла. Взять плоскую форму или глубокую сковородку и намазать маслом и обсыпать сухарями, выложить в нее приготовленное тесто, поставить в печь и дать хорошенько зарумяниться. И выйдет из всего этого собака.

Каков финал! Так, мне кажется, вообще следует заканчивать любые общественно-политические и культурно-исторические тексты. "Электрон так же неисчерпаем, как атом, а выйдет из всего этого собака". "Учение Маркса всесильно, потому что оно верно, а выйдет из всего этого собака". "Всё смешалось в доме Облонских, а выйдет из всего этого собака".
Ну, и т.д.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

* * *
* * *
тезисы к выступлению на III международном форуме по культурному наследию

Что такое книга? что объединяет под единым словом глиняные таблички Вавилона, свитки Египта и Палестины, телячьи кодексы Пергама и романы в мягкой обложке у выхода из метро?

Книга - во всех своих воплощениях - есть высшая для своего времени точка развития письменности. Письменность есть развитие и внешнее расширение (в маклюэновском смысле) памяти. Следовательно, книга - это память, возведенная в совершенную степень.

Мы живем в культуре, построенной на книге как расширенной памяти. Все аспекты культуры - построение национального и всемирного культурного канона, формирование религиозной идентичности (включая отрицание) в рамках мировых религий, развитие техники, военного дела, философия и наука - базируются на единой общей информационной технологии - книге.

Однако, именно сейчас в истории книги (и, следовательно, в истории памяти) возникли несколько переломных обстоятельств, которые в строгом научном смысле слова следовало бы называть кризисами, если бы можно было обойтись без наросших на этом слове трагических обертонов.

- Кризис технологический: бумага vs электронный носитель.
Не надо переоценивать эти обстоятельства, но не надо и недооценивать. Этот переход сродни тому, что происходило в момент перехода со свитка на кодекс или с рукописной на печатную книгу. Как правило, последствия для культуры были масштабными - к примеру, формирование колониальных империй стран Западной Европы стало возможным только потому, что здесь была усвоена гутенберговская технология наборной печати.

- Кризис информационный: конец дефицита vs ограниченность человека.
До 90-х годов ХХ века главная информационная стратегия любого мыслящего человека было накопление информации на физических носителях (артефакт этой эпохи - большие домашние библиотеки и фонотеки на виниловых пластинках). С начала сетевой эры скорость обобществления информации и легкость доступа к большим ее объемам настолько выросли, что самым узким местом этой дигитальной системы сделался аналоговый человек с его ограниченностью во времени и пространстве.

- Кризис письменности: библиотека vs youtube.
Резко упростившиеся и удешевившиеся технологии создания и распространения "видео-по-заказу" начинают откалывать большие фрагменты пространства накопления памяти у письменности. При этом многие технологии анализа, реферирования, верификации, возгонки знания, традиционные для работы с письменными источниками, в области консервированной устной памяти еще даже не намечены.

Эти три разноразмерных кризиса, совпавших во времени, создают и мгновенную усталость от перемен (которую давно обещал нам Тоффлер), и крушение лидеров прежнего рынка (АСТ, Топ-книга или Random House), и пространство новых возможностей.

Задача мыслящего сообщества - обратиться к третьему пункту этого перечисления. Оставив в стороне вечные русские вопросы "Кто виноват", "Кому выгодно" и "Кто пропиарился", сосредоточимся на вопросе "Что делать". Времени не очень много.
* * *
* * *
погляди: наша новая кожа
одевает наши старые кости
постепенно
до скончания века
мыло и пемза
одирают с нас следы ветхого мира
мы ветшаем
а она снова и снова
мир рождает
у тебя на кончиках пальцев


боже
ты моя вечная мочалка
ты меня, когда кончится время
примешь и омоешь


боже
кони твои ржут в бледной пене


встань, человек
встань и ходи
иди
умывайся

* * *
* * *
Анжелу Вагенштайну 92 года. Он сценарист, писатель, политик. 8-го июня Вагенштайн будет в Москве представлять свою первую на русском языке книгу. Я еду за интервью к нему в Софию, в квартал Хладильника ("Это как холодильник, там все знают" - говорит он мне по телефону). Вагенштайн выходит встречать меня во двор. Через сорок минут строго спрашивает, почему я не перешел с ним на "ты" и настаивает, чтобы я звал его Джеки, как все от Тодора Живкова до Донатаса Баниониса. Это потом мы будем гулять пешком по Софии и трясти полтора часа маракасами в джаз-клубе. А пока я спрашиваю про его жизнь, про 92 долгих года.

Я из семьи атеистов, из семьи политических эмигрантов, я вырос во Франции. Познакомился со своим отцом, когда он сидел в тюрьме. Это была не тюрьма, а школа, которую переоборудовали в тюрьму. После террористического акта ультра-левых в 25-м году был страшный террор против виновных и невинных. Все, что левое было у нас, просто уничтожили. В то время и отец мой попал в тюрьму.
Меня ввели в большую комнату и сказали «Это твой отец». Так я познакомился с ним. Сколько он сидел? Немного, потому что до процесса так и не дошло. Многих освобождали. Избивали немножечко, угрожали немножечко, потом выпускали. Когда его выпустили, семья сразу же эмигрировала.

Когда я вернулся, то пошел в молодежное подпольное движение. Это было отделение компартии, называлось РМС – рабочий союз молодежи. Практически 80% погибших партизан – это рэмсисты. Конечно, партизанское движение – не движение стариков и не движение наивных романтиков тоже. Зато партизанское движение было полно молодых людей, в большинстве очень просвещенных. Это были студенты, гимназисты.

Я был в еврейских лагерях. Это не лагеря смерти, это не Треблинка и не Освенцим, это не польские лагеря. У нас это были лагеря тяжелого труда, которые строили железнодорожную линии от Южной Болгарии до Греции. Немцы ожидали возможности десанта в Греции, а не во Франции. А там была только узколинейная линия. И вот евреи работали по всей этой линии, чтобы из кукушки сделать нормальную линию. Я оттуда сбежал, стал членом штаба партизанского отряда.

Это не бегство типа американского экшна из тюрьмы, это же лагерь, там люди работают. И вот ты пошел писать, и как посмотрел, что охранник там себе в носу ковыряет, пошел в кусты – исчез. Не так уж было сложно, не так уж героически. Дело в другом: вот ты сбежишь, а потом что? Куда ты сбежишь? Имея в виду, в поездах все время контролируют, кто ты и куда. Это сложно. А с евреями еще сложнее, потому что их выселили из Софии 25 тысяч, мужчины все были в лагерях, они там работали. Но это не был героический побег, из этого экшна не сделать. Просто сбежал.

Вот потом экшн.
В 42-м году Москва не была взята. Я не знаю, какой процент заслуг получает генерал Зима и сколько Конев, и ставка, и Иосиф Виссарионович, но все это часть феномена спасения Москвы. Это феномен. Я это описал в одном романе, Москва математически должна была пасть, случилось невозможное.
Но один атом из этого космоса причин – я. Атомчик! Потому что я придумал, и я руководил боевой группой, которая подожгла огромные немецкие склады с меховыми тулупами, у нас они называются «кожух». За два-три дня до их отправления на Московский фронт. Я организовал и я лично поджег. Я смотрю на себя в зеркало и говорю «ай да молодец!», как Пушкин.

Жену мою тогда приговорили в 15 годам заключения за листочки «долой войну! Вон немцы из Болгарии! Да здравствует Советский союз!» 15 лет! А меня арестовали и приговорили к смертной казни через повешение. У меня есть снимок моего смертного приговора.
Я ждал 127 ночей в камере приговоренных к повешению.

У нас была партизанская акция. Подготавливалось освобождение группы советских пленных, которые работали на угольных шахтах. Был план их освободить и включить в отряд. Но они были буквально в лохмотьях, и отряд наш был гол и бос. Ни на что не было денег, это очень бедный регион.
И вот мы поехали в Софию, нас было пятеро, сделать акцию. Ограбление. Вот это уже американских экшн. Мы поехали ограбить одного миллионера, армянина, чтобы купить обувь. Причем и обувь-то у нас была по карточкам, но мы уже договорились о ста парах обуви из автомобильных покрышек. Для партизан это очень удобно, это мягко, бесшумно и так далее. Мы обо всем договорились, все предусмотрели, кроме того, что мы совершенно не знали, как это делается. Мы решили быть бандитами, но мы не были бандиты, мы были романтичные молодые люди, которые даже себе не представляли, как это делается.
Тогда у нас был закон, который запрещал на люстрах больше одной лампочки. Военное время, электричество экономили! И были специальные чиновники, которые ходили и это проверяли. Мы в униформе таких чиновников, чувствуя себя очень важными, вошли в дом, там была вся семья и дочь беременная. И вот мы вынули пистолеты: «Давайте деньги». У нас с собой большая сумка. Армянин задрожали сказал «да, дам, все дам». И вот уже я пошел с ним, а мой друг этот слева держит всех у стены.
И вдруг беременная упала в обморок. Мы бандиты, но мы верили, что человек – это звучит гордо. Мы начитались Горького, мы начитались гуманной литературы, мы же на службе человечества, мы же уважаем матерей, женщин и так далее. И мы бросились на кухню ей воду приносить. А мать побежала в соседнюю комнату, заперлась, открыла окно и стала кричать. И на этом кончился наш бандитизм. Это все Горький виноват.
Мы вышли на улицу, она уже сверху кричит и показывает на нас. А я кричу и показываю вперед. Мой друг стал бежать. Я ему говорю «не беги! никто не понимает, там люди выходят, она кричит, я кричу, никто не понимает, что творится». А этот опять побежал. Я говорю «не беги, не беги, просто спокойно!» Я только «держите их, держите» кричу.
Когда он побежал, там рядом была школа, в которой стояла армейская часть. Часовой видит, что кто-то бежит, кричат, где-то свистит полицейские, и он говорит «стой», поднял ружье. Мой товарищ был левша. Выхватил оружие и сразу убил солдата. Офицер, который был рядом, вынул пистолет и сразу убил его. Это произошло перед моими глазами почти.
И в это время группа людей, которые бежали из квартала, сразу меня поймали. «А кто ты?» Я сказал: «Бегите половина налево, а вот вы направо». «А кто ты?» «Я же бухгалтер у этих». Смотрит на меня глазами странными один человек: «Какой же ты бухгалтер?» «Я бухгалтер, бегите, он убегает!». Я говорю: «Слушайте, берите мои документы и бегите». И он взял документы и они пошли ловить святого духа. А я поднялся сразу, трамвай проезжал, а у нас тогда были старенькие трамваи, не было дверей, они не закрывались, вспрыгнул и сбежал. Но паспорт!

У нас в партизанских отрядах было абсолютно запрещено, чтобы человек был под своим именем. Даже друг друга не должны были знать. Вот приходит незнакомец, у него другое имя и никаких документов. Все документы должны были быть уничтожены, чтобы если полиция тебя убьет, они не узнали, кого убили. Это было запрещено. Но я… Я не знаю, это от легкомыслия, может быть или от какой-то врожденной оппозиционности, что было не точно так, как велено… Это в каком-то смысле слова даже жидовская черта немножечко.

У меня в паспорте был мой портрет, и фальшивые данные. Но данные человека, который меня знает. Его арестовали, и он сказал: «Я же этого знаю, он же так и так называется». Уже три дня спустя в газетах было мое имя.

Я прятался у одной подруги в подвале магазина красок. Но не было денег ни у нее, ни у меня. А еще было трое в этой группе. У них нету денег, они не могут вернуться в отряд, о них никто не знает, что они существуют, только знают убитого и меня. Я пошел в бывшую мастерскую моего отца попросить денег у управляющего, который знал отца. Я ему до того позвонил по телефону: «можешь мне дать пять тысяч левов?» Тогда это мелочь была. И он сказал «да, приходи». Я пришел, он мне дал пять тысяч левов и я почувствовал вот здесь, у затылка два пистолета. И все. Но слава Богу пять тысяч остались у меня.

Сначала в полиции думали, что поймали крупного бандита, а мы были романтические ребята, которые только одно знали: какая счастливая жизнь у людей в Советском Союзе. За это готовы были умереть, чтобы у нас была такая же счастливая жизнь. Что мы знали? «И как один умрем…» есть песенка такая.

Меня приговорили к смертной казни. 127 ночей. Не повесили. Я был в центральной тюрьме, а моя жена была в тюрьме в Сливене – это большой город в юго-восточной Болгарии. Там было 1400 политических заключенных. Но в марте 43-го года в Софии произошла самая жестокая из всех бомбежек англо-американцев. София была просто разрушена. И три бомбы попали в тюрьму. Одна стена тюрьмы упала, группа политических успела сбежать. Несколько дней спустя правительство приняло решение эвакуировать всю тюрьму. И всех политических эвакуировали в Сливенскую тюрьму, так что я мог увидеться за решеткой с моей женой.

Когда вошла советская армия, мы вышли из тюрьмы
* * *
Сеть книжных магазинов Додо Magic Bookroom открывает вакансию Командора (с полномочиями директора).

Абсолютно необходимые черты личности и биографии
Живой, пылкий интерес к книге и книгам
Опыт работы в розничных продажах
Мастерское владение 1С-ом и прочей бухгалтерской склад/магазин кухней
Опыт и склонность к управлению людьми
Страсть принимать вызов, бросаемый жизнью

Пол и гендер Командора значения не имеют.

Денежная часть вознаграждения – 45 000 с возможностью обеспечения существенного роста своею собственной рукой.

Если вы полагаете, что мы ищем именно вас, то ответьте, пожалуйста, на 10 вопросов в форме по ссылке.

https://docs.google.com/forms/d/1rzJ_YibeHczYAl0hSv3CqJKo_QOv49173Kcm9NhtYjc/viewform


Ко всем остальным - мольба о репосте! Помогите человеку найти работу своей мечты, а работе найти своего человека. Не знаю даже, кто будет вам благодарен больше
* * *
* * *

Previous · Next