life

(no subject)

Когда наши

нейроинтерфейсы

въедут в Москву

на фурах

с китайскими иероглифами вдоль бóрта,

радио "Эхо Хайдеггера"

зазвучит

в каждой лаборатории,

в каждом исследовательском институте,

в каждой квартире,

в каждом дворе,

в каждой кровати

рано утром

до звонка будильника

скажет вслух

всё, что мы пытались смолчать

про нашу ненависть

про пламя жестокой любви

про тупость соратников и сограждан

про Ханну Арендт

и эту осточертевшую невыносимую репрессивную овсянку на завтрак.

life

А.

Я видел время
как медленный лёд
идёт слоями
сталкивается и крошится

Трещины в толще
переливаются
лучи проникают вглубь

Жёлтые линии вдоль
ирисовых лепестков
годовые кольца на срезах
твои морщинки
те что есть
и те что появятся позже
это они
трещины времени
хруст неслышных пластов.

Ангелы божии, снаряжайте коньки, пир в доме ледовом!
life

максиму чайко

и морковный спас, и ореховый, и медовый, и яблочный спас.
бесы веруют и трепещут уж пожалуй не хуже нас.

малый франц говорит ко птицам, падуанец по-рыбьи молится.
к с грядки перемещенным лицам обернулась лицом улица.

муравью обещал царство божие, муравьеда от смерти спас
мой Спаситель и орехов тоже и морковный, и яблочный Спас.
life

Марианне Кияновской

мальчик бежит и кричит волки волки
жидкая грязь на несколько раз падавшем духом
небо набрякло расселось роняет
шипящие свистящие взрывные согласные
град не держится в тучах
сыплет из дыр

люди ушли из деревни овец доели
мать и отец говорили будем с тобой обманули
куколки выползки шкурки пустых обиталищ
коз повывели разбрелись собаки

мальчик бежит и кричит волки волки
по лугам по долам по долгам по донам по верховьям

когда фонари погасли
звёзды прибавили свету
яблони засияли
пустынным белым наливом
ягоды алым выпотом
по кустам
кусты по костям

мальчик бежит и кричит

волки
волки тут
в шкурах серебрится луна
миллионом иголок
псиная хвоя
морозный воздух
никто больше
не воротник

волки кричит мальчик волки волки
мальчик говорят волки
мальчик
засыпай
закрывай глаза
бою бой.
life

Счёты с опиатами

У меня с Советским Союзом есть свои счёты по обезболивающим, про которые я отчего-то никогда не писал.
Дед мой Абрам Хацкилевич умирал с обширным раком. К нему ходила патронажная сестра с обезболивающими. Раз в три дня. Аккуратно по расписанию.
Они действовали примерно часа четыре.
Больше было не положено.
У него были метастазы в печени, легких и позвоночнике.
И раз в три дня ему четыре часа не было больно.
Когда принесли гроб, сестра его жены (бабушки моей) закричала (они глуховатые уже были все): "Фаня! Это не наш покойник! Погляди, какой красивый!"
Он похудел очень.
И похорошел.
Страдать — для лица полезно. Да и вообще.
Я его не хоронил. Лежал в больничке по мелочи и потому мне не рассказали — ни что он скончался, ни что его похоронили.
Я еще потом много лет думал: «поеду в Малаховку, спрошу деда».
У меня получалось.
Спрашивал.
Деда только среди живых не было.
А так норм. Советы, поддержка, мудрые ухмылки. Всё то, что дед должен своим внукам.
Чего при жизни его у меня — нет, не было.
life

(no subject)

Час приблизный, час неспорый, неотвязный точный час.
Час болезненный, который изнутри толчется в нас.

Час, который знать не хочешь, час, который не забыть,
Час, когда мгновенью ока должно судьбы изменить.

Час расчетный чоткий чистый, миг меж "штоэто" и "ох"
Час, когда не спрячешь очи: вот он, вот он, Русский Бог.
life

(no subject)

Сергей Жадан
Военкомат

Мама говорит: сходи в военкомат,
поговори с начальником.
Может, возьмут тебя в армию.
Армия сделает из тебя человека.
Сколько же можно: бабы, наркотики,
все эти ваши молодежные барбитураты, в конце-то концов!
Давай, малой, — сходи в военкомат.

А я ей говорю: ма, ну чо за дела, ма,
какой военкомат? Мы давно ни с кем не воюем,
мы — внеблоковая страна.
Ты видела нашего министра обороны? Вот у нас
вся оборона такая. У нас оборона хуже, чем оборона
Челси. Короче, ма, я пас, я не пойду.

А мама говорит: малой, я уже старая, вот я помру,
и кто о тебе, уроде, позаботится?
Гляди, малой: хата без ремонта стоит,
ты, сука, весь клей вынуюхал,
обои нечем приклеить. Давай, малой,
сходи в военкомат.

Почему — говорит — ты не хочешь идти?
Почему не поговоришь с ихним начальником?
Ну, как почему, — говорю — ну ма, ну как почему?
Как это почему?

Да потому, что я дебил!
Понимаешь — дебил!
А дебилов в армию не берут!
Даже в нашу, в украинскую!

Что б я делал, если вдруг стал бы сапером?
Я б выкапывал противопехотные мины,
прятал бы их под кроватью,
и слушал в ночи,
как взрывчатка
пускает свои корни
словно
луковица.

пер. с укр.
2008. Из сборника «Эфиопия».

перевести этот стишок очень мною высоко ценимого Сергея Жадана мне пришло в голову после одного чтения и одного разговора. сперва я прочитал новый цикл Сергея "Почему меня нет в социальных сетях" (в русском переводе Полины Барсковой лежит вот тут). потом я поучаствовал в разговоре о стихах времен гибридной войны (видео вот тут,текстовая расшифровка появится тоже)

а потом подумал, что, кажется, те голоса, которые звучат в этом цикле Жадана, уже звучали прежде. только жили они иначе - и в другом мире. и нашел вот этот стишок в не слишком-то услышанной при появлении Эфиопии.

life

Короткое лето 2015-го

москва
просыпается поздно встает под душ
ворчит не хочет работать идти столицей
девяносто девять из ста
душ без образования
юридического лица
вообще ничего не хотят
ни спать маршрутно сквозь струи
ни закладывать пищу в зевки кириллицы
ни потягивать коллективное тело
твоё
бездушное / немытое / мытое / душное
хотят
любви / обниматься / котят /
и пожалуйста имперского величия
москва
идёт шлёпая мокрыми пятками
по щиколку в переулках
пахнет мокрой псиной
соловьиной пыльцой
болотной тиной
кадиллаками и трусцой
глад блед мор
будут может быть позже
трус жив
зажигается жидкое серое солнце
жжёт что попало
нет войне.
life

Для "Библиотеки в школе" - X книг XXI века

Прекрасный журнал "Библиотека в школе" в лице его прекрасного главреда Оли Громовой попросил меня написать несколько слов про десять книг, появившихся в России в нынешнем столетии в оригинале или переводе.

Поместиться в цифру десять с любимыми книгами оказалось задачей мучительной и почти невыполнимой. За место под солнцем бились не только отдельные авторы, но целые жанры. Надо принять во внимание, что за коротенькое начало XXI века человечество уже написало существенно больше книжек, чем за плодовитые XIX и XX, так что отбор обитателей тесной полочки становится задачей более мучительной с каждым днем. Взываю к читателю о снисхождении.



  1. и все-таки - Гарри Поттер.

    Восьмитомник эдинбургской училки и матери-одиночки обрел на наших глазах все черты настоящего мифа и продолжает врастать в плоть современной культуры. Нельзя ни учиться в школе, ни преподавать, ни подойти близко, не зная этих паролей и отзывов.

    Время от времени мир охватывают такие читательские эпидемии, но часто бывает, что сами книги не стоят столь пристального внимания (из последних случаев - “Алхимик” Коэльо, милая бессмысленная поделка). Как же нам всем повезло с Гарри Поттером: это честная и глубокая книга, написанная в оригинале по-настоящему хорошо. С переводами повезло меньше, но зато можно подзубрить английский.


  2. Брайан Грин. Элегантная вселенная.

    Физики на протяжении последних трех-четырех столетий пытались свести воедино все знания о мире - и получалось это в разные эпохи по-разному. Причем чем больше физикам удавалось узнать про строение бытия, тем более противоречивым это знание становилось.

    Грин - один из тех, кто строит эту самую физическую Теорию Всего, и при этом берет на себя труд рассказывать о ней широкой публике. “Элегантная Вселенная” - не только исключительный по глубине рассказ о теории струн, но и лауреат Пулитцеровской премии, обычно достающейся публицистам и литераторам.


  3. Владимир Сорокин. Метель.

    Сорокин так долго упражнялся в демонтаже русской литературы, что, видимо, нашел в ней самую главную и неразложимую середину. “Метель” - то, что по-английски называют instant classic: книжка, немедленно вошедшая в классический канон литературы по факту появления. Ее место рядом со “Степью” Чехова и “Рассказами охотника” Тургенева.

    И то, что сюжетно это дикая фантасмагория с великанами и карликами из (не)далекого будущего генно-модифицированной России, ничего не меняет. Потому что за причудливым балаганом проступает что-то такое глубинное и истинное, о чем только волком выть в степи.


  4. Джонатан Франзен. Поправки.

    Видимо, мы присуствуем при появлении отдельного поджанра по имени “Большой американский роман”. Тут будет и “Щегол” Донны Тартт, и “Тони и Сьюзан” Остина Райта, и еще десяток имен и титулов, объединенных одним общим свойством авторского бесстрашия и немыслимой, почти вивисекторской пристальности взгляда, в остальном вполне любовного.

    Но “Поправки” даже на этом фоне для меня стоят наособицу - может быть, потому, что кроме сегодняшего прочтения проблемы отцов и детей, кроме изумительной лепки характеров, равно реалистической и гротескной, Франзен находит возможность говорить о жизни, которая была хорошей, а стала плохой, не только о свершениях, но и том, как принимать провалы. Очень своевременная книга!


  5. Сергей Нефедов. История России

    Поскольку споры об истории России не затихают вот уже лет триста, пополняясь скорее идеологическими штампами, чем точным знанием, Нефедова, не появись он сам, стоило бы выдумать: глубокий и бесстрашный ученый, обращающийся равно к западным и восточным источникам, понимающий движущие силы исторического процесса (и это скорее печь и стремя, чем княжья воля и духовная скрепа), а вместо нелепых споров о том, кто уже Россия, а кто еще нет, просто очерчивающий территорию и рассказывающий о том, что на ней происходило. Книга равно захватывающая и ошарашивающая.

    Верный признак хорошего исторического труда: Нефедов отвечает на множество постоянно звучащих вопросов - и оставляет читателя с еще большим числом вопросов наедине, но совсем, совсем других


  6. Нил Стивенсон. Анафем

    Стивенсон - это вроде Жюля Верна сегодня. С одной стороны, это легко читающаяся фантастика, с другой - невероятной глубины и серьезности рассуждение о ближнем будущем. Его предсказания об информационных технологиях и развитии государства уже сбываются тучными гроздями.

    Но “Анафем” - книжка особенная даже в библиографии Стивенсона: это рассуждение о рассуждении, книга о книге, научное высказывание о науке и вере. Начинается как Гарри Поттер, продолжается как “Война миров”, а в конце концов оказывается настоящим философсим трактатом. Сами эти кульбиты жанровой природы - уже чудо.

    Нельзя не порадоваться, что Стивенсону так повезло с переводчиком на русский: Екатерина Доброхотова-Майкова в этом цеху, вероятно, в первой тройке (это я так не позволил себе огульно заявить “лучше всех”).


  7. Евгений Водолазкин. Лавр.

    Вероятно, лучший роман, написанный к настоящему моменту в XXI веке на русском языке. Непонятно, что еще надо рассказывать после такой аттестации.

    Технически говоря, это роман о вечной любви. Но изумительно умный автор заставляет и себя, и героя пуститься в долгий изнурительный поиск смысла обоих слов: и “любовь” и “вечность”.

    Для того, чтобы поиск был результативней, в герои Водолазкин (в ученой своей ипостаси - специалист по древнерусской литературе) берет лекаря-травника из русского средневековья, века примерно XIII. И это тот редкий случай (кажется, единственный), когда за изображение этого периода в литературе не стыдно, а совсем наоборот.


  8. Кадзуо Исигуро. Не отпускай меня.

    Покуда писал, понял, что многие романы в этом списке по строгой классификации должны были бы попасть в не слишком любимый настоящими читателями разряд “фантастика”. Вот и Исигуро - британский писатель японского происхождения - пишет книжку формально фантастическую. Но здесь-то и проверяется качество писателя: получается просто рассказ ради рассказа, нанизывание фантастических деталей ради развлечения, или - как в этом случае - пронзительное повествование о судьбе и ограниченности человеческих возможностей, об изначальном трагизме существования смертного.


  9. Алексей Иванов. Сердце пармы и Золото бунта. Понимаю, что жульничаю, но разделить эти два исторических романа совершенно не понимаю как. Иванов написал нам совершенно новую Россию и в ней совершенно новых героев - подчиняющих своей и имперской воле дикие народы, мчащихся по бурным порогам горных рек верхом на грудах рудного железа.

    Оказалось, что в русской литературе (да и в русской истории) до сих пор торчит кровавым наконечником стрелы вопрос о соотношении свободы и воли. Не только той воли, “сила” которой позволяет совершать чудеса во имя московского царя, но и той, которой “век не видать”, которая входит в пушкинскую формулу особенного русского вместосчастия: “покой и воля”. Потому-то два никак не пересекающихся романа Иванова и выглядят дилогией, что оба они насквозь и сплошь об этой самой воле.


  10. Стивен Дабнер и Стивен Левитт. Фрикономика

    Фрикономика была просто газетной колонкой, а потом стала супербестселлером - и название, известное сотням тысяч читателей колонки, на русский решили никак не переводить. Это может ввести читателя в заблуждение: на самом деле Левитт и Дабнер говорят про статистку и корреляции в исследованиях, показывая, что при наличии большого количества разрозненных данных и мощных компьютеров, способных эти данные систематизировать и обобщать, можно делать странные, далеко идущие и исключительно полезные выводы из довольно мусорных на первый взгляд наблюдений. “Жизнь полна смысла!” - восклицают авторы. - “Но только мы его, как правило, не замечаем”.

    Эта книжка более всего принадлежит XXI веку. В столетии двадцатом человека старались загнать в массовое стойло (и это стоило нам миллионов жизней). XXI готов высчитать идеальные условия для стойла в высшей степени персонализированного. Понравится ли это нам, живущим, мы узнаем, к сожалению, совсем скоро.


Если бы еще хотя бы пяток пунктов! тут были бы и “Мутанты” Армана Мари Леруа, и восхитительный Оливер Сакс с рассказом о человеке, принявшем жену за шляпу, и Мариам Петросян, и Александр Чудаков, и “Священная книга оборотня”, и британские маги Сюзанны Кларк - но здесь я умолкаю, завершив дозволенные речи.
life

заплачка

нет нет нет
здесь у нее знакомые и подруги
вышивка по четвергам и кружок рисованья
песни это не главное и к тому же не кормит
все равно это будет ей по ночам сниться
как оставить разом всё нажитое
каждое блюдце искорки позолоты
разве она - перекати поле?
что наверху она уже и не помнит
нет нет нет
эвридика
поворачивает обратно